В лес бес­шум­но, как сова, при­ле­те­ла ночь. А с нею и холод: Ва­сют­ка по­чув­ство­вал, как сты­нет взмок­шая от пота одеж­да.

«Тайга, наша кор­ми­ли­ца, хлип­ких не любит!»  — вспом­ни­лись ему слова отца и де­душ­ки. И он стал при­по­ми­нать все, чему его учили, что знал из рас­ска­зов ры­ба­ков и охот­ни­ков. Перво-на­пер­во надо раз­ве­сти огонь. Ладно, что спич­ки за­хва­тил из дома. При­го­ди­лись спич­ки.

Ва­сют­ка об­ло­мал ниж­ние сухие ветви у де­ре­ва, ощу­пью со­рвал пучок су­хо­го мха⁠-⁠бо­ро­да­ча, ис­кро­шил мелко сучки, сло­жил все в кучу и под­жег. Ого­нек, по­ка­чи­ва­ясь, не­уве­рен­но по­полз по суч­кам. Мох вспых­нул  — во­круг по­свет­ле­ло. Ва­сют­ка под­бро­сил еще веток. Между де­ре­вья­ми за­ша­ра­ха­лись тени, тем­но­та от­сту­пи­ла по­даль­ше. Мо­но­тон­но зудя, на огонь на­ле­те­ло не­сколь­ко ко­ма­ров  — ве­се­лее с ними.

Надо было за­па­стись на ночь дро­ва­ми. Ва­сют­ка, не щадя рук, на­ло­мал су­чьев, при­во­лок сухую ва­ле­жи­ну, вы­во­ро­тил ста­рый пень. Вы­та­щив из мешка кра­юш­ку хлеба, маль­чик вздох­нул и с тос­кой по­ду­мал: «Пла­чет, поди, мамка». Ему тоже за­хо­те­лось пла­кать, но он пе­ре­бо­рол себя и, ощи­пав глу­ха­ря, начал пе­ро­чин­ным но­жи­ком по­тро­шить его. Потом сгреб ко­стер в сто­ро­ну, на го­ря­чем месте вы­ко­пал ямку и по­ло­жил туда птицу. Плот­но за­крыв ее мхом, при­сы­пал го­ря­чей зем­лей, золой, уг­ля­ми, свер­ху по­ло­жил пы­ла­ю­щие го­лов­ни и под­бро­сил дров.

(В. П. Аста­фьев «Ва­сют­ки­на озеро»)

Она ни­ко­му не при­над­ле­жа­ла; у нее не было соб­ствен­но­го имени, и никто не мог бы ска­зать, где на­хо­ди­лась она во всю дол­гую мо­роз­ную зиму и чем кор­ми­лась. От теп­лых изб ее от­го­ня­ли дво­ро­вые со­ба­ки, такие же го­лод­ные, как и она, но гор­дые и силь­ные своею при­над­леж­но­стью к дому; когда, го­ни­мая го­ло­дом или ин­стинк­тив­ною по­треб­но­стью в об­ще­нии, она по­ка­зы­ва­лась на улице,  — ре­бя­та бро­са­ли в нее кам­ня­ми и пал­ка­ми, взрос­лые ве­се­ло улю­лю­ка­ли и страш­но, прон­зи­тель­но сви­ста­ли. Не помня себя от стра­ху, пе­ре­ме­ты­ва­ясь со сто­ро­ны на сто­ро­ну, на­ты­ка­ясь на за­го­ро­жи и людей, она мча­лась на край по­сел­ка и пря­та­лась в глу­би­не боль­шо­го сада, в одном ей из­вест­ном месте. Там она за­ли­зы­ва­ла ушибы и раны и в оди­но­че­стве ко­пи­ла страх и злобу.

Толь­ко один раз ее по­жа­ле­ли и при­лас­ка­ли. Это был про­пой­ца⁠-⁠мужик, воз­вра­щав­ший­ся из ка­ба­ка. Он всех любил и всех жалел и что⁠-⁠то го­во­рил себе под нос о доб­рых людях и своих на­деж­дах на доб­рых людей; по­жа­лел он и со­ба­ку, гряз­ную и не­кра­си­вую, на ко­то­рую слу­чай­но упал его пья­ный и бес­цель­ный взгляд.

(Л. Ан­дре­ев «Ку­са­ка»)

(А.С. Пуш­кин, 1826)

Дей­стви­тель­но, с тех пор как умер­ла моя мать, а су­ро­вое, лицо отца стало еще угрю­мее, меня очень редко ви­де­ли дома. В позд­ние лет­ние ве­че­ра я про­кра­ды­вал­ся по саду, как мо­ло­дой вол­чо­нок, из­бе­гая встре­чи с отцом, от­во­рял по­сред­ством осо­бых при­спо­соб­ле­ний свое окно, по­лу­за­кры­тое гу­стою зе­ле­нью си­ре­ни, и тихо ло­жил­ся в по­стель. Если ма­лень­кая сест­рен­ка еще не спала в своей ка­чал­ке в со­сед­ней ком­на­те, я под­хо­дил к ней, и мы тихо лас­ка­ли друг друга и иг­ра­ли, ста­ра­ясь не раз­бу­дить ворч­ли­вую ста­рую нянь­ку.

А утром, чуть свет, когда в доме все еще спали, я уж про­кла­ды­вал ро­си­стый след в гу­стой, вы­со­кой траве сада, пе­ре­ле­зал через забор и шел к пруду, где меня ждали с удоч­ка­ми такие же со­рван­цы⁠-⁠то­ва­ри­щи, или к мель­ни­це, где сон­ный мель­ник толь­ко что ото­дви­нул шлюзы и вода, чутко вздра­ги­вая на зер­каль­ной по­верх­но­сти, ки­да­лась в «лото́ки» и бодро при­ни­ма­лась за днев­ную ра­бо­ту.

Боль­шие мель­нич­ные ко­ле­са, раз­бу­жен­ные шум­ли­вы­ми толч­ка­ми воды, тоже вздра­ги­ва­ли, как-то не­хо­тя по­да­ва­лись, точно ле­нясь проснуть­ся, но чрез не­сколь­ко се­кунд уже кру­жи­лись, брыз­гая пеной и ку­па­ясь в хо­лод­ных стру­ях. За ними мед­лен­но и со­лид­но тро­га­лись тол­стые валы, внут­ри мель­ни­цы на­чи­на­ли гро­хо­тать ше­стер­ни, шур­ша­ли жер­но­ва, и белая муч­ная пыль ту­ча­ми под­ни­ма­лась из щелей ста­ро­го⁠-⁠пре­ста­ро­го мель­нич­но­го зда­ния.

(В. Г. Ко­ро­лен­ко «В дур­ном об­ще­стве»)