Сидит он раз в яме на кор­точ­ках, ду­ма­ет об воль­ном житье, и скуч­но ему. Вдруг прямо ему на ко­лен­ки ле­пеш­ка упала, дру­гая, и че­реш­ни по­сы­па­лись. По­гля­дел квер­ху, а там Дина. По­гля­де­ла на него, по­сме­я­лась и убе­жа­ла. Жилин и ду­ма­ет: «Не по­мо­жет ли Дина?»

Рас­чи­стил он в яме ме­стеч­ко, на­ко­вы­рял глины, стал ле­пить кукол. На­де­лал людей, ло­ша­дей, собак, ду­ма­ет: «Как при­дет Дина, брошу ей».

Толь­ко на дру­гой день нет Дины. А слы­шит Жилин  — за­то­па­ли ло­ша­ди, про­еха­ли какие-то, и со­бра­лись та­та­ры у ме­че­ти, спо­рят, кри­чат и по­ми­на­ют про рус­ских. И слы­шит голос ста­ри­ка. Хо­ро­шень­ко не разо­брал он, а до­га­ды­ва­ет­ся, что рус­ские близ­ко по­до­шли, и бо­ят­ся та­та­ры, как бы в аул не зашли, и не знают, что с плен­ны­ми де­лать.

Вдруг на го­ло­ву ему глина по­сы­па­лась; гля­нул квер­ху  — шест длин­ный в тот край ямы ты­ка­ет­ся. По­ты­кал­ся, спус­кать­ся стал, пол­зет в яму. Об­ра­до­вал­ся Жилин, схва­тил рукой, спу­стил  — шест здо­ро­вый. Он еще пре­жде этот шест на хо­зяй­ской крыше видел.

По­гля­дел вверх,  — звез­ды вы­со­ко на небе бле­стят; и над самою ямой, как у кошки, у Дины глаза в тем­но­те све­тят­ся. На­гну­лась она лицом на край ямы и шеп­чет: «Иван, Иван!» а сама ру­ка­ми у лица всё машет,  — что «тише, мол».

(Л. Н. Тол­стой «Кав­каз­ский плен­ник»)

А Жи­ли­ну пить хо­чет­ся, в горле пе­ре­сох­ло; ду­ма­ет  — хоть бы при­шли про­ве­дать. Слы­шит  — от­пи­ра­ют сарай. При­шел крас­ный та­та­рин, а с ним дру­гой, по­мень­ше ро­стом, чер­но­ва­тень­кий. Глаза чер­ные, свет­лые, ру­мя­ный, бо­род­ка ма­лень­кая, под­стри­же­на; лицо ве­се­лое, всё сме­ет­ся. Одет чер­но­ва­тый еще лучше; беш­мет шел­ко­вый синий, га­лун­чи­ком обшит. Кин­жал на поясе боль­шой, се­реб­ря­ный; баш­мач­ки крас­ные, са­фьян­ные, тоже се­реб­ром об­ши­ты. А на тон­ких баш­мач­ках дру­гие тол­стые баш­ма­ки. Шапка вы­со­кая, бе­ло­го ба­раш­ка. Крас­ный та­та­рин, вошел, про­го­во­рил что-то, точно ру­га­ет­ся, и стал; об­ло­ко­тил­ся на при­тол­ку, кин­жа­лом по­ше­ве­ли­ва­ет, как волк ис­под­ло­бья ко­сит­ся на Жи­ли­на. А чер­но­ва­тый,  — быст­рый, живой, так весь на пру­жи­нах и ходит,  — по­до­шел прямо к Жи­ли­ну, сел на кор­точ­ки оска­ли­ва­ет­ся, по­тре­пал его по плечу, что-то начал часто-часто по-сво­е­му ло­по­тать, гла­за­ми под­ми­ги­ва­ет, язы­ком при­щел­ки­ва­ет, всё при­го­ва­ри­ва­ет: «ко­ро­шо урус! ко­ро­шо урус!»

Ни­че­го не понял Жилин и го­во­рит: «Пить, воды пить дайте!» Чер­ный сме­ет­ся. «Корош урус»,  — всё по⁠-⁠сво­е­му ло­по­чет. Жилин гу­ба­ми и ру­ка­ми по­ка­зал, чтоб пить ему дали. Чер­ный понял, за­сме­ял­ся, вы­гля­нул в дверь, клик­нул кого-то: «Дина!»

(Л. Н. Тол­стой «Кав­каз­ский плен­ник»)

Но ещё боль­ше изу­мил­ся он <Чуб>, когда Ва­ку­ла раз­вя­зал пла­ток и по­ло­жил перед ним новёхонь­кую шапку и пояс, ка­ко­го не ви­да­но было на всём селе, а сам по­ва­лил­ся ему в ноги и про­го­во­рил умо­ля­ю­щим го­ло­сом:

— По­ми­луй, бать­ко! не гне­вись! вот тебе и на­гай­ка: бей, сколь­ко душа по­же­ла­ет, от­да­юсь сам; во всём каюсь; бей, да не гне­вись толь­ко! Ты ж когда-то бра­тал­ся с по­кой­ным бать­ком, вме­сте хлеб-соль ели и ма­га­рыч пили.

Чуб не без тай­но­го удо­воль­ствия видел, как куз­нец, ко­то­рый ни­ко­му на селе в ус не дул, сги­бал в руке пя­та­ки и под­ко­вы, как греч­не­вые блины, тот самый куз­нец лежал у ног его. Чтоб ещё боль­ше не уро­нить себя, Чуб взял на­гай­ку и уда­рил его три раза по спине.

— Ну, будет с тебя, вста­вай! ста­рых людей все­гда слу­шай! За­бу­дем всё, что было меж нами! Ну, те­перь го­во­ри, чего тебе хо­чет­ся?

— Отдай, бать­ко, за меня Ок­са­ну!

Чуб не­мно­го по­ду­мал, по­гля­дел на шапку и пояс: шапка была чуд­ная, пояс также не усту­пал ей; вспом­нил о ве­ро­лом­ной Со­ло­хе и ска­зал ре­ши­тель­но:

— Добре! при­сы­лай сва­тов!

— Ай!  — вскрик­ну­ла Ок­са­на, пе­ре­сту­пив через порог и уви­дев куз­не­ца, и впе­ри­ла с изум­ле­ни­ем и ра­до­стью в него очи.

— По­гля­ди, какие я тебе принёс че­ре­ви­ки!  — ска­зал Ва­ку­ла,  — те самые, ко­то­рые носит ца­ри­ца.

— Нет! нет! мне не нужно че­ре­ви­ков!  — го­во­ри­ла она, махая ру­ка­ми и не сводя с него очей,  — я и без че­ре­ви­ков...  — Далее она не до­го­во­ри­ла и по­крас­не­ла.

Куз­нец подошёл ближе, взял её за руку; кра­са­ви­ца и очи по­ту­пи­ла. Ещё ни­ко­гда не была она так чудно хо­ро­ша. Вос­хищённый куз­нец тихо по­це­ло­вал её, и лицо её пуще за­го­ре­лось, и она стала ещё лучше.

(Н. В. Го­голь «Ночь перед Рож­де­ством»)