Сидит он раз в яме на кор­точ­ках, ду­ма­ет об воль­ном житье, и скуч­но ему. Вдруг прямо ему на ко­лен­ки ле­пеш­ка упала, дру­гая, и че­реш­ни по­сы­па­лись. По­гля­дел квер­ху, а там Дина. По­гля­де­ла на него, по­сме­я­лась и убе­жа­ла. Жилин и ду­ма­ет: «Не по­мо­жет ли Дина?»

Рас­чи­стил он в яме ме­стеч­ко, на­ко­вы­рял глины, стал ле­пить кукол. На­де­лал людей, ло­ша­дей, собак, ду­ма­ет: «Как при­дет Дина, брошу ей».

Толь­ко на дру­гой день нет Дины. А слы­шит Жилин  — за­то­па­ли ло­ша­ди, про­еха­ли какие-то, и со­бра­лись та­та­ры у ме­че­ти, спо­рят, кри­чат и по­ми­на­ют про рус­ских. И слы­шит голос ста­ри­ка. Хо­ро­шень­ко не разо­брал он, а до­га­ды­ва­ет­ся, что рус­ские близ­ко по­до­шли, и бо­ят­ся та­та­ры, как бы в аул не зашли, и не знают, что с плен­ны­ми де­лать.

Вдруг на го­ло­ву ему глина по­сы­па­лась; гля­нул квер­ху  — шест длин­ный в тот край ямы ты­ка­ет­ся. По­ты­кал­ся, спус­кать­ся стал, пол­зет в яму. Об­ра­до­вал­ся Жилин, схва­тил рукой, спу­стил  — шест здо­ро­вый. Он еще пре­жде этот шест на хо­зяй­ской крыше видел.

По­гля­дел вверх,  — звез­ды вы­со­ко на небе бле­стят; и над самою ямой, как у кошки, у Дины глаза в тем­но­те све­тят­ся. На­гну­лась она лицом на край ямы и шеп­чет: «Иван, Иван!» а сама ру­ка­ми у лица всё машет,  — что «тише, мол».

(Л. Н. Тол­стой «Кав­каз­ский плен­ник»)