До­ро­гу он хо­ро­шо за­ме­тил ещё тогда, когда его везли в Моск­ву; де­рев­ня, из ко­то­рой ба­ры­ня его взяла, ле­жа­ла всего в два­дца­ти пяти вер­стах от шоссе. Он шёл по нём с какой-то не­со­кру­ши­мой от­ва­гой, с от­ча­ян­ной и вме­сте ра­дост­ной ре­ши­мо­стью. Он шёл; ши­ро­ко рас­пах­ну­лась его грудь; глаза жадно и прямо устре­ми­лись вперёд. Он то­ро­пил­ся, как будто мать-ста­руш­ка ждала его на ро­ди­не, как будто она звала его к себе после дол­го­го стран­ство­ва­ния на чужой сто­ро­не, в чужих людях... Толь­ко что на­сту­пив­шая лет­няя ночь была тиха и тепла; с одной сто­ро­ны, там, где солн­це за­ка­ти­лось, край неба ещё белел и слабо ру­мя­нил­ся по­след­ним от­блес­ком ис­че­зав­ше­го дня,  — с дру­гой сто­ро­ны уже взды­мал­ся синий, седой су­мрак. Ночь шла от­ту­да. Пе­ре­пе­ла сот­ня­ми гре­ме­ли кру­гом, вза­пус­ки пе­ре­кли­ни­ва­лись ко­ро­сте­ли... Ге­ра­сим не мог их слы­шать, не мог он слы­шать также чут­ко­го ноч­но­го шу­шу­ка­нья де­ре­вьев, мимо ко­то­рых его про­но­си­ли силь­ные его ноги, но он чув­ство­вал зна­ко­мый запах по­спе­ва­ю­щей ржи, ко­то­рым так и веяло с тёмных полей, чув­ство­вал, как ветер, ле­тев­ший к нему нав­стре­чу  — ветер с ро­ди­ны  — лас­ко­во уда­рял в его лицо, играл в его во­ло­сах и бо­ро­де; видел перед собой бе­ле­ю­щую до­ро­гу  — до­ро­гу домой, пря­мую как стре­ла; видел в небе несчётные звёзды, све­тив­шие его пути, и как лев вы­сту­пал силь­но и бодро, так что когда вос­хо­дя­щее солн­це оза­ри­ло сво­и­ми влаж­но-крас­ны­ми лу­ча­ми толь­ко что рас­хо­див­ше­го­ся мо­лод­ца, между Моск­вой и им легло уже трид­цать пять вёрст...

(И. С. Тур­ге­нев «Муму»)

До­ро­гу он хо­ро­шо за­ме­тил ещё тогда, когда его везли в Моск­ву; де­рев­ня, из ко­то­рой ба­ры­ня его взяла, ле­жа­ла всего в два­дца­ти пяти вер­стах от шоссе. Он шёл по нём с какой-то не­со­кру­ши­мой от­ва­гой, с от­ча­ян­ной и вме­сте ра­дост­ной ре­ши­мо­стью. Он шёл; ши­ро­ко рас­пах­ну­лась его грудь; глаза жадно и прямо устре­ми­лись вперёд. Он то­ро­пил­ся, как будто мать-ста­руш­ка ждала его на ро­ди­не, как будто она звала его к себе после дол­го­го стран­ство­ва­ния на чужой сто­ро­не, в чужих людях... Толь­ко что на­сту­пив­шая лет­няя ночь была тиха и тепла; с одной сто­ро­ны, там, где солн­це за­ка­ти­лось, край неба ещё белел и слабо ру­мя­нил­ся по­след­ним от­блес­ком ис­че­зав­ше­го дня,  — с дру­гой сто­ро­ны уже взды­мал­ся синий, седой су­мрак. Ночь шла от­ту­да. Пе­ре­пе­ла сот­ня­ми гре­ме­ли кру­гом, вза­пус­ки пе­ре­кли­ни­ва­лись ко­ро­сте­ли... Ге­ра­сим не мог их слы­шать, не мог он слы­шать также чут­ко­го ноч­но­го шу­шу­ка­нья де­ре­вьев, мимо ко­то­рых его про­но­си­ли силь­ные его ноги, но он чув­ство­вал зна­ко­мый запах по­спе­ва­ю­щей ржи, ко­то­рым так и веяло с тёмных полей, чув­ство­вал, как ветер, ле­тев­ший к нему нав­стре­чу  — ветер с ро­ди­ны  — лас­ко­во уда­рял в его лицо, играл в его во­ло­сах и бо­ро­де; видел перед собой бе­ле­ю­щую до­ро­гу  — до­ро­гу домой, пря­мую как стре­ла; видел в небе несчётные звёзды, све­тив­шие его пути, и как лев вы­сту­пал силь­но и бодро, так что когда вос­хо­дя­щее солн­це оза­ри­ло сво­и­ми влаж­но-крас­ны­ми лу­ча­ми толь­ко что рас­хо­див­ше­го­ся мо­лод­ца, между Моск­вой и им легло уже трид­цать пять вёрст...

(И. С. Тур­ге­нев «Муму»)

До­ро­гу он хо­ро­шо за­ме­тил ещё тогда, когда его везли в Моск­ву; де­рев­ня, из ко­то­рой ба­ры­ня его взяла, ле­жа­ла всего в два­дца­ти пяти вер­стах от шоссе. Он шёл по нём с какой-то не­со­кру­ши­мой от­ва­гой, с от­ча­ян­ной и вме­сте ра­дост­ной ре­ши­мо­стью. Он шёл; ши­ро­ко рас­пах­ну­лась его грудь; глаза жадно и прямо устре­ми­лись вперёд. Он то­ро­пил­ся, как будто мать-ста­руш­ка ждала его на ро­ди­не, как будто она звала его к себе после дол­го­го стран­ство­ва­ния на чужой сто­ро­не, в чужих людях... Толь­ко что на­сту­пив­шая лет­няя ночь была тиха и тепла; с одной сто­ро­ны, там, где солн­це за­ка­ти­лось, край неба ещё белел и слабо ру­мя­нил­ся по­след­ним от­блес­ком ис­че­зав­ше­го дня,  — с дру­гой сто­ро­ны уже взды­мал­ся синий, седой су­мрак. Ночь шла от­ту­да. Пе­ре­пе­ла сот­ня­ми гре­ме­ли кру­гом, вза­пус­ки пе­ре­кли­ни­ва­лись ко­ро­сте­ли... Ге­ра­сим не мог их слы­шать, не мог он слы­шать также чут­ко­го ноч­но­го шу­шу­ка­нья де­ре­вьев, мимо ко­то­рых его про­но­си­ли силь­ные его ноги, но он чув­ство­вал зна­ко­мый запах по­спе­ва­ю­щей ржи, ко­то­рым так и веяло с тёмных полей, чув­ство­вал, как ветер, ле­тев­ший к нему нав­стре­чу  — ветер с ро­ди­ны  — лас­ко­во уда­рял в его лицо, играл в его во­ло­сах и бо­ро­де; видел перед собой бе­ле­ю­щую до­ро­гу  — до­ро­гу домой, пря­мую как стре­ла; видел в небе несчётные звёзды, све­тив­шие его пути, и как лев вы­сту­пал силь­но и бодро, так что когда вос­хо­дя­щее солн­це оза­ри­ло сво­и­ми влаж­но-крас­ны­ми лу­ча­ми толь­ко что рас­хо­див­ше­го­ся мо­лод­ца, между Моск­вой и им легло уже трид­цать пять вёрст...

(И. С. Тур­ге­нев «Муму»)