За­бо­лел раз та­та­рин, при­шли к Жи­ли­ну: «поди, по­ле­чи». Жилин ни­че­го не знает, как ле­чить. Пошел, по­смот­рел, ду­ма­ет: «авось по­здо­ро­ве­ет сам». Ушел в сарай, взял воды, песку, по­ме­шал. При та­та­рах на­шеп­тал на воду, дал вы­пить. Вы­здо­ро­вел на его сча­стье та­та­рин. Стал Жилин не­множ­ко по­ни­мать по⁠-⁠их­не­му. И ко­то­рые та­та­ры при­вык­ли к нему,  — когда нужно кли­чут: «Иван, Иван!» а ко­то­рые всё, как на зверя, ко­сят­ся.

Крас­ный та­та­рин не любил Жи­ли­на. Как уви­дит, на­хму­рит­ся и прочь от­вер­нет­ся, либо об­ру­га­ет. Был еще у них ста­рик. Жил он не в ауле, а при­хо­дил из-под горы. Видал его Жилин толь­ко, когда он в ме­четь при­хо­дил богу мо­лить­ся. Он был ро­стом ма­лень­кий, на шапке у него белое по­ло­тен­це об­мо­та­но, бо­род­ка и усы под­стри­же­ны,  — белые, как пух; а лицо смор­щен­ное и крас­ное, как кир­пич. Нос крюч­ком, как у яст­ре­ба, а глаза серые, злые и зубов нет  — толь­ко два клыка. Идет, бы­ва­ло, в чалме своей, ко­сты­лем под­пи­ра­ет­ся, как волк ози­ра­ет­ся. Как уви­дит Жи­ли­на, так за­хра­пит и от­вер­нет­ся.

[...]Стало сол­ныш­ко за­ка­ты­вать­ся. Стали сне­го­вые горы из белых  — алые; в чер­ных горах по­тем­не­ло; из лощин пар под­нял­ся, и самая та до­ли­на, где кре­пость наша долж­на быть, как в огне за­го­ре­лась от за­ка­та.

(Л. Н. Тол­стой «Кав­каз­ский плен­ник»)

(Сер­гей Есе­нин, 1914)

(И. А. Бунин. 1887 г.)

Дей­стви­тель­но, с тех пор как умер­ла моя мать, а су­ро­вое, лицо отца стало еще угрю­мее, меня очень редко ви­де­ли дома. В позд­ние лет­ние ве­че­ра я про­кра­ды­вал­ся по саду, как мо­ло­дой вол­чо­нок, из­бе­гая встре­чи с отцом, от­во­рял по­сред­ством осо­бых при­спо­соб­ле­ний свое окно, по­лу­за­кры­тое гу­стою зе­ле­нью си­ре­ни, и тихо ло­жил­ся в по­стель. Если ма­лень­кая сест­рен­ка еще не спала в своей ка­чал­ке в со­сед­ней ком­на­те, я под­хо­дил к ней, и мы тихо лас­ка­ли друг друга и иг­ра­ли, ста­ра­ясь не раз­бу­дить ворч­ли­вую ста­рую нянь­ку.

А утром, чуть свет, когда в доме все еще спали, я уж про­кла­ды­вал ро­си­стый след в гу­стой, вы­со­кой траве сада, пе­ре­ле­зал через забор и шел к пруду, где меня ждали с удоч­ка­ми такие же со­рван­цы⁠-⁠то­ва­ри­щи, или к мель­ни­це, где сон­ный мель­ник толь­ко что ото­дви­нул шлюзы и вода, чутко вздра­ги­вая на зер­каль­ной по­верх­но­сти, ки­да­лась в «лото́ки» и бодро при­ни­ма­лась за днев­ную ра­бо­ту.

Боль­шие мель­нич­ные ко­ле­са, раз­бу­жен­ные шум­ли­вы­ми толч­ка­ми воды, тоже вздра­ги­ва­ли, как-то не­хо­тя по­да­ва­лись, точно ле­нясь проснуть­ся, но чрез не­сколь­ко се­кунд уже кру­жи­лись, брыз­гая пеной и ку­па­ясь в хо­лод­ных стру­ях. За ними мед­лен­но и со­лид­но тро­га­лись тол­стые валы, внут­ри мель­ни­цы на­чи­на­ли гро­хо­тать ше­стер­ни, шур­ша­ли жер­но­ва, и белая муч­ная пыль ту­ча­ми под­ни­ма­лась из щелей ста­ро­го⁠-⁠пре­ста­ро­го мель­нич­но­го зда­ния.

(В. Г. Ко­ро­лен­ко «В дур­ном об­ще­стве»)