Слеза ска­ти­лась у коня из глаз. Конь за­ржал жа­лоб­но, про­тяж­но, взмах­нул хво­стом, и тот­час в голых де­ре­вьях, в из­го­ро­дях и печ­ных тру­бах завыл, за­сви­стел прон­зи­тель­ный ветер, вздул снег, за­по­ро­шил Филь­ке горло. Филь­ка бро­сил­ся об­рат­но в дом, но никак не мог найти крыль­ца  — так уже мело кру­гом и хле­ста­ло в глаза. Ле­те­ла по ветру мёрзлая со­ло­ма с крыш, ло­ма­лись скво­реч­ни, хло­па­ли ото­рван­ные став­ни. И всё выше взви­ва­лись стол­бы снеж­ной пыли с окрест­ных полей, не­с­лись на де­рев­ню, шурша, кру­тясь, пе­ре­го­няя друг друга.

Филь­ка вско­чил на­ко­нец в избу, припёр дверь, ска­зал: «Да ну тебя!»  — и при­слу­шал­ся. Ре­ве­ла, обе­зу­мев, ме­тель, но сквозь её рёв Филь­ка слы­шал тон­кий и ко­рот­кий свист  — так сви­стит кон­ский хвост, когда рас­сер­жен­ный конь бьёт им себя по бокам.

Ме­тель на­ча­ла за­ти­хать к ве­че­ру, и толь­ко тогда смог­ла до­брать­ся к себе в избу от со­сед­ки Филь­ки­на бабка. А к ночи небо за­зе­ле­не­ло, как лёд, звёзды примёрзли к не­бес­но­му своду, и ко­лю­чий мороз прошёл по де­рев­не. Никто его не видел, но каж­дый слы­шал скрип его ва­ле­нок по твёрдому снегу, слы­шал, как мороз, озо­руя, стис­ки­вал тол­стые брёвна в сте­нах, и они тре­ща­ли и ло­па­лись.

Бабка, плача, ска­за­ла Филь­ке, что на­вер­ня­ка уже замёрзли ко­лод­цы и те­перь их ждёт не­ми­ну­чая смерть. Воды нет, мука у всех вышла, а мель­ни­ца ра­бо­тать те­перь не смо­жет, по­то­му что река за­сты­ла до са­мо­го дна.

(К. Па­у­стов­ский «Тёплый хлеб»)

Она ни­ко­му не при­над­ле­жа­ла; у нее не было соб­ствен­но­го имени, и никто не мог бы ска­зать, где на­хо­ди­лась она во всю дол­гую мо­роз­ную зиму и чем кор­ми­лась. От теп­лых изб ее от­го­ня­ли дво­ро­вые со­ба­ки, такие же го­лод­ные, как и она, но гор­дые и силь­ные своею при­над­леж­но­стью к дому; когда, го­ни­мая го­ло­дом или ин­стинк­тив­ною по­треб­но­стью в об­ще­нии, она по­ка­зы­ва­лась на улице,  — ре­бя­та бро­са­ли в нее кам­ня­ми и пал­ка­ми, взрос­лые ве­се­ло улю­лю­ка­ли и страш­но, прон­зи­тель­но сви­ста­ли. Не помня себя от стра­ху, пе­ре­ме­ты­ва­ясь со сто­ро­ны на сто­ро­ну, на­ты­ка­ясь на за­го­ро­жи и людей, она мча­лась на край по­сел­ка и пря­та­лась в глу­би­не боль­шо­го сада, в одном ей из­вест­ном месте. Там она за­ли­зы­ва­ла ушибы и раны и в оди­но­че­стве ко­пи­ла страх и злобу.

Толь­ко один раз ее по­жа­ле­ли и при­лас­ка­ли. Это был про­пой­ца⁠-⁠мужик, воз­вра­щав­ший­ся из ка­ба­ка. Он всех любил и всех жалел и что⁠-⁠то го­во­рил себе под нос о доб­рых людях и своих на­деж­дах на доб­рых людей; по­жа­лел он и со­ба­ку, гряз­ную и не­кра­си­вую, на ко­то­рую слу­чай­но упал его пья­ный и бес­цель­ный взгляд.

(Л. Ан­дре­ев «Ку­са­ка»)

Дей­стви­тель­но, с тех пор как умер­ла моя мать, а су­ро­вое, лицо отца стало еще угрю­мее, меня очень редко ви­де­ли дома. В позд­ние лет­ние ве­че­ра я про­кра­ды­вал­ся по саду, как мо­ло­дой вол­чо­нок, из­бе­гая встре­чи с отцом, от­во­рял по­сред­ством осо­бых при­спо­соб­ле­ний свое окно, по­лу­за­кры­тое гу­стою зе­ле­нью си­ре­ни, и тихо ло­жил­ся в по­стель. Если ма­лень­кая сест­рен­ка еще не спала в своей ка­чал­ке в со­сед­ней ком­на­те, я под­хо­дил к ней, и мы тихо лас­ка­ли друг друга и иг­ра­ли, ста­ра­ясь не раз­бу­дить ворч­ли­вую ста­рую нянь­ку.

А утром, чуть свет, когда в доме все еще спали, я уж про­кла­ды­вал ро­си­стый след в гу­стой, вы­со­кой траве сада, пе­ре­ле­зал через забор и шел к пруду, где меня ждали с удоч­ка­ми такие же со­рван­цы⁠-⁠то­ва­ри­щи, или к мель­ни­це, где сон­ный мель­ник толь­ко что ото­дви­нул шлюзы и вода, чутко вздра­ги­вая на зер­каль­ной по­верх­но­сти, ки­да­лась в «лото́ки» и бодро при­ни­ма­лась за днев­ную ра­бо­ту.

Боль­шие мель­нич­ные ко­ле­са, раз­бу­жен­ные шум­ли­вы­ми толч­ка­ми воды, тоже вздра­ги­ва­ли, как-то не­хо­тя по­да­ва­лись, точно ле­нясь проснуть­ся, но чрез не­сколь­ко се­кунд уже кру­жи­лись, брыз­гая пеной и ку­па­ясь в хо­лод­ных стру­ях. За ними мед­лен­но и со­лид­но тро­га­лись тол­стые валы, внут­ри мель­ни­цы на­чи­на­ли гро­хо­тать ше­стер­ни, шур­ша­ли жер­но­ва, и белая муч­ная пыль ту­ча­ми под­ни­ма­лась из щелей ста­ро­го⁠-⁠пре­ста­ро­го мель­нич­но­го зда­ния.

(В. Г. Ко­ро­лен­ко «В дур­ном об­ще­стве»)

По­тя­ну­лись од­но­об­раз­ные дни. Ры­ба­ки чи­ни­ли не­во­ды, ко­но­па­ти­ли лодки, из­го­тов­ля­ли якор­ни­цы, вя­за­ли, смо­ли­ли.

Раз в сутки они про­ве­ря­ли пе­ре­ме­ты и спа­рен­ные сети  — па­ро­мы, ко­то­рые ста­ви­ли вдали от бе­ре­га.

Рыба в эти ло­вуш­ки по­па­да­ла цен­ная: осетр, стер­лядь, тай­мень, ча­стень­ко налим, или, как его в шутку на­зы­ва­ют в Си­би­ри, по­се­ле­нец. Но это спо­кой­ный лов. Нет в нем азар­та, ли­хо­сти и того хо­ро­ше­го, тру­до­во­го ве­се­лья, ко­то­рое так и рвет­ся на­ру­жу из му­жи­ков, когда они по­лу­ки­ло­мет­ро­вым не­во­дом за одну тоню вы­тас­ки­ва­ют рыбы по не­сколь­ку цент­не­ров.

Со­всем скуч­ное житье на­ча­лось у Ва­сют­ки. По­иг­рать не с кем  — нет то­ва­ри­щей, схо­дить не­ку­да. Уте­ша­ло одно: скоро нач­нет­ся учеб­ный год, и мать с отцом от­пра­вят его в де­рев­ню. Дядя Ко­ля­да, стар­ши­на ры­бо­сбо­роч­но­го бота, уже учеб­ни­ки новые из го­ро­да при­вез. Днем Ва­сют­ка нет⁠-⁠нет да и за­гля­нет в них от скуки.

Ве­че­ра­ми в из­буш­ке ста­но­ви­лось людно и шумно. Ры­ба­ки ужи­на­ли, ку­ри­ли, щел­ка­ли орехи, рас­ска­зы­ва­ли были и не­бы­ли­цы. К ночи на полу лежал тол­стый слой оре­хо­вой скор­лу­пы. Тре­ща­ла она под но­га­ми, как осен­ний ледок на лужах.

(В. П. Аста­фьев «Ва­сют­ки­на озеро»)