Слеза ска­ти­лась у коня из глаз. Конь за­ржал жа­лоб­но, про­тяж­но, взмах­нул хво­стом, и тот­час в голых де­ре­вьях, в из­го­ро­дях и печ­ных тру­бах завыл, за­сви­стел прон­зи­тель­ный ветер, вздул снег, за­по­ро­шил Филь­ке горло. Филь­ка бро­сил­ся об­рат­но в дом, но никак не мог найти крыль­ца  — так уже мело кру­гом и хле­ста­ло в глаза. Ле­те­ла по ветру мёрзлая со­ло­ма с крыш, ло­ма­лись скво­реч­ни, хло­па­ли ото­рван­ные став­ни. И всё выше взви­ва­лись стол­бы снеж­ной пыли с окрест­ных полей, не­с­лись на де­рев­ню, шурша, кру­тясь, пе­ре­го­няя друг друга.

Филь­ка вско­чил на­ко­нец в избу, припёр дверь, ска­зал: «Да ну тебя!»  — и при­слу­шал­ся. Ре­ве­ла, обе­зу­мев, ме­тель, но сквозь её рёв Филь­ка слы­шал тон­кий и ко­рот­кий свист  — так сви­стит кон­ский хвост, когда рас­сер­жен­ный конь бьёт им себя по бокам.

Ме­тель на­ча­ла за­ти­хать к ве­че­ру, и толь­ко тогда смог­ла до­брать­ся к себе в избу от со­сед­ки Филь­ки­на бабка. А к ночи небо за­зе­ле­не­ло, как лёд, звёзды примёрзли к не­бес­но­му своду, и ко­лю­чий мороз прошёл по де­рев­не. Никто его не видел, но каж­дый слы­шал скрип его ва­ле­нок по твёрдому снегу, слы­шал, как мороз, озо­руя, стис­ки­вал тол­стые брёвна в сте­нах, и они тре­ща­ли и ло­па­лись.

Бабка, плача, ска­за­ла Филь­ке, что на­вер­ня­ка уже замёрзли ко­лод­цы и те­перь их ждёт не­ми­ну­чая смерть. Воды нет, мука у всех вышла, а мель­ни­ца ра­бо­тать те­перь не смо­жет, по­то­му что река за­сты­ла до са­мо­го дна.

(К. Па­у­стов­ский «Тёплый хлеб»)