Сидит он раз в яме на кор­точ­ках, ду­ма­ет об воль­ном житье, и скуч­но ему. Вдруг прямо ему на ко­лен­ки ле­пеш­ка упала, дру­гая, и че­реш­ни по­сы­па­лись. По­гля­дел квер­ху, а там Дина. По­гля­де­ла на него, по­сме­я­лась и убе­жа­ла. Жилин и ду­ма­ет: «Не по­мо­жет ли Дина?»

Рас­чи­стил он в яме ме­стеч­ко, на­ко­вы­рял глины, стал ле­пить кукол. На­де­лал людей, ло­ша­дей, собак, ду­ма­ет: «Как при­дет Дина, брошу ей».

Толь­ко на дру­гой день нет Дины. А слы­шит Жилин  — за­то­па­ли ло­ша­ди, про­еха­ли какие-то, и со­бра­лись та­та­ры у ме­че­ти, спо­рят, кри­чат и по­ми­на­ют про рус­ских. И слы­шит голос ста­ри­ка. Хо­ро­шень­ко не разо­брал он, а до­га­ды­ва­ет­ся, что рус­ские близ­ко по­до­шли, и бо­ят­ся та­та­ры, как бы в аул не зашли, и не знают, что с плен­ны­ми де­лать.

Вдруг на го­ло­ву ему глина по­сы­па­лась; гля­нул квер­ху  — шест длин­ный в тот край ямы ты­ка­ет­ся. По­ты­кал­ся, спус­кать­ся стал, пол­зет в яму. Об­ра­до­вал­ся Жилин, схва­тил рукой, спу­стил  — шест здо­ро­вый. Он еще пре­жде этот шест на хо­зяй­ской крыше видел.

По­гля­дел вверх,  — звез­ды вы­со­ко на небе бле­стят; и над самою ямой, как у кошки, у Дины глаза в тем­но­те све­тят­ся. На­гну­лась она лицом на край ямы и шеп­чет: «Иван, Иван!» а сама ру­ка­ми у лица всё машет,  — что «тише, мол».

(Л. Н. Тол­стой «Кав­каз­ский плен­ник»)

А Жи­ли­ну пить хо­чет­ся, в горле пе­ре­сох­ло; ду­ма­ет  — хоть бы при­шли про­ве­дать. Слы­шит  — от­пи­ра­ют сарай. При­шел крас­ный та­та­рин, а с ним дру­гой, по­мень­ше ро­стом, чер­но­ва­тень­кий. Глаза чер­ные, свет­лые, ру­мя­ный, бо­род­ка ма­лень­кая, под­стри­же­на; лицо ве­се­лое, всё сме­ет­ся. Одет чер­но­ва­тый еще лучше; беш­мет шел­ко­вый синий, га­лун­чи­ком обшит. Кин­жал на поясе боль­шой, се­реб­ря­ный; баш­мач­ки крас­ные, са­фьян­ные, тоже се­реб­ром об­ши­ты. А на тон­ких баш­мач­ках дру­гие тол­стые баш­ма­ки. Шапка вы­со­кая, бе­ло­го ба­раш­ка. Крас­ный та­та­рин, вошел, про­го­во­рил что-то, точно ру­га­ет­ся, и стал; об­ло­ко­тил­ся на при­тол­ку, кин­жа­лом по­ше­ве­ли­ва­ет, как волк ис­под­ло­бья ко­сит­ся на Жи­ли­на. А чер­но­ва­тый,  — быст­рый, живой, так весь на пру­жи­нах и ходит,  — по­до­шел прямо к Жи­ли­ну, сел на кор­точ­ки оска­ли­ва­ет­ся, по­тре­пал его по плечу, что-то начал часто-часто по-сво­е­му ло­по­тать, гла­за­ми под­ми­ги­ва­ет, язы­ком при­щел­ки­ва­ет, всё при­го­ва­ри­ва­ет: «ко­ро­шо урус! ко­ро­шо урус!»

Ни­че­го не понял Жилин и го­во­рит: «Пить, воды пить дайте!» Чер­ный сме­ет­ся. «Корош урус»,  — всё по⁠-⁠сво­е­му ло­по­чет. Жилин гу­ба­ми и ру­ка­ми по­ка­зал, чтоб пить ему дали. Чер­ный понял, за­сме­ял­ся, вы­гля­нул в дверь, клик­нул кого-то: «Дина!»

(Л. Н. Тол­стой «Кав­каз­ский плен­ник»)

Это озеро не оты­щешь на карте. Не­боль­шое оно.

Не­боль­шое, зато па­мят­ное для Ва­сют­ки. Еще бы! Мала ли честь для три­на­дца­ти­лет­не­го маль­чиш­ки  — озеро, на­зван­ное его име­нем! Пус­кай оно и не ве­ли­ко, не то что, ска­жем, Бай­кал, но Ва­сют­ка сам нашел его и людям по­ка­зал. Да, да, не удив­ляй­тесь и не ду­май­те, что все озера уже из­вест­ны и что у каж­до­го есть свое на­зва­ние. Много еще, очень много в нашей стра­не безы­мян­ных озер и речек, по­то­му что ве­ли­ка наша Ро­ди­на и, сколь­ко по ней ни броди, все бу­дешь на­хо­дить что-ни­будь новое, ин­те­рес­ное.

Ры­ба­ки из бри­га­ды Гри­го­рия Афа­на­сье­ви­ча Шад­ри­на  — Ва­сют­ки­но­го отца  — со­всем было при­уны­ли. Ча­стые осен­ние дожди вспу­чи­ли реку, вода в ней под­ня­лась, и рыба стала плохо ло­вить­ся: ушла на глу­би­ну.

Хо­лод­ная из­мо­розь и тем­ные волны на реке на­го­ня­ли тоску. Не хо­те­лось даже вы­хо­дить на улицу, не то что вы­плы­вать на реку. За­спа­лись ры­ба­ки, рас­со­ло­де­ли от без­де­лья, даже шу­тить пе­ре­ста­ли. Но вот подул с юга теп­лый ветер и точно раз­гла­дил лица людей. За­сколь­зи­ли по реке лодки с упру­ги­ми па­ру­са­ми. Ниже и ниже по Ени­сею спус­ка­лась бри­га­да. Но уловы по⁠-⁠преж­не­му были малы.

(В. П. Аста­фьев «Ва­сют­ки­на озеро»)