Мы пили чай ночью, до­жи­да­ясь да­ле­ко­го и не­ре­ши­тель­но­го рас­све­та, и за чаем дед рас­ска­зал мне на­ко­нец ис­то­рию о зайце.

В ав­гу­сте дед пошел охо­тить­ся на се­вер­ный берег озера. Леса сто­я­ли сухие, как порох. Деду по­пал­ся зай­чо­нок с рва­ным левым ухом. Дед вы­стре­лил в него из ста­ро­го, свя­зан­но­го про­во­ло­кой ружья, но про­мах­нул­ся. Заяц удрал.

Дед пошел даль­ше. Но вдруг за­тре­во­жил­ся: с юга, со сто­ро­ны Ло­пу­хов, силь­но тя­ну­ло гарью. Под­нял­ся ветер. Дым гу­стел, его уже несло белой пе­ле­ной по лесу, за­тя­ги­ва­ло кусты. Стало труд­но ды­шать.

Дед понял, что на­чал­ся лес­ной пожар и огонь идет прямо на него. Ветер пе­ре­шел в ура­ган. Огонь гнало по земле с не­слы­хан­ной ско­ро­стью. По сло­вам деда, даже поезд не мог бы уйти от та­ко­го огня. Дед был прав: во время ура­га­на огонь шел со ско­ро­стью трид­ца­ти ки­ло­мет­ров в час.

Дед по­бе­жал по коч­кам, спо­ты­кал­ся, падал, дым вы­едал ему глаза, а сзади был уже слы­шен ши­ро­кий гул и треск пла­ме­ни.

Смерть на­сти­га­ла деда, хва­та­ла его за плечи, и в это время из⁠-⁠под ног у деда вы­ско­чил заяц. Он бежал мед­лен­но и во­ло­чил зад­ние лапы. Потом толь­ко дед за­ме­тил, что они у зайца об­го­ре­ли.

(К. Па­у­стов­ский «За­ячьи лапы»)

Моя мать умер­ла, когда мне было шесть лет. Отец, весь от­дав­шись сво­е­му горю, как будто со­всем забыл о моем су­ще­ство­ва­нии. Порой он лас­кал мою ма­лень­кую сест­ру и по-сво­е­му за­бо­тил­ся о ней, по­то­му что в ней были черты ма­те­ри. Я же рос, как дикое де­рев­цо в поле,  — никто не окру­жал меня осо­бен­ною за­бот­ли­во­стью, но никто и не стес­нял моей сво­бо­ды.

Ме­стеч­ко, где мы жили, на­зы­ва­лось Кня­жье⁠-⁠Вено, или, проще, Княж⁠-⁠го­ро­док. Оно при­над­ле­жа­ло од­но­му за­ху­да­ло­му, но гор­до­му поль­ско­му роду и пред­став­ля­ло все ти­пи­че­ские черты лю­бо­го из мел­ких го­ро­дов Юго-за­пад­но­го края, где, среди тихо стру­я­щей­ся жизни тя­же­ло­го труда и мелко-су­ет­ли­во­го ев­рей­ско­го ге­шеф­та, до­жи­ва­ют свои пе­чаль­ные дни жал­кие остан­ки гор­до­го пан­ско­го ве­ли­чия.

Если вы подъ­ез­жа­е­те к ме­стеч­ку с во­сто­ка, вам пре­жде всего бро­са­ет­ся в глаза тюрь­ма, луч­шее ар­хи­тек­тур­ное укра­ше­ние го­ро­да. Самый город рас­ки­нул­ся внизу над сон­ны­ми, за­плес­нев­ши­ми пру­да­ми, и к нему при­хо­дит­ся спус­кать­ся по от­ло­го­му шоссе, за­го­ро­жен­но­му тра­ди­ци­он­ною «за­ста­вой». Сон­ный ин­ва­лид, по­ры­же­лая на солн­це фи­гу­ра, оли­це­тво­ре­ние без­мя­теж­ной дре­мо­ты, ле­ни­во под­ни­ма­ет шлаг­баум, и  — вы в го­ро­де, хотя, быть может, не за­ме­ча­е­те этого сразу.

(В. Г. Ко­ро­лен­ко «В дур­ном об­ще­стве»)

(Н. А. Не­кра­сов)