Она ни­ко­му не при­над­ле­жа­ла; у нее не было соб­ствен­но­го имени, и никто не мог бы ска­зать, где на­хо­ди­лась она во всю дол­гую мо­роз­ную зиму и чем кор­ми­лась. От теп­лых изб ее от­го­ня­ли дво­ро­вые со­ба­ки, такие же го­лод­ные, как и она, но гор­дые и силь­ные своею при­над­леж­но­стью к дому; когда, го­ни­мая го­ло­дом или ин­стинк­тив­ною по­треб­но­стью в об­ще­нии, она по­ка­зы­ва­лась на улице,  — ре­бя­та бро­са­ли в нее кам­ня­ми и пал­ка­ми, взрос­лые ве­се­ло улю­лю­ка­ли и страш­но, прон­зи­тель­но сви­ста­ли. Не помня себя от стра­ху, пе­ре­ме­ты­ва­ясь со сто­ро­ны на сто­ро­ну, на­ты­ка­ясь на за­го­ро­жи и людей, она мча­лась на край по­сел­ка и пря­та­лась в глу­би­не боль­шо­го сада, в одном ей из­вест­ном месте. Там она за­ли­зы­ва­ла ушибы и раны и в оди­но­че­стве ко­пи­ла страх и злобу.

Толь­ко один раз ее по­жа­ле­ли и при­лас­ка­ли. Это был про­пой­ца⁠-⁠мужик, воз­вра­щав­ший­ся из ка­ба­ка. Он всех любил и всех жалел и что⁠-⁠то го­во­рил себе под нос о доб­рых людях и своих на­деж­дах на доб­рых людей; по­жа­лел он и со­ба­ку, гряз­ную и не­кра­си­вую, на ко­то­рую слу­чай­но упал его пья­ный и бес­цель­ный взгляд.

(Л. Ан­дре­ев «Ку­са­ка»)