(А. А. Фет 1857)

По­тя­ну­лись од­но­об­раз­ные дни. Ры­ба­ки чи­ни­ли не­во­ды, ко­но­па­ти­ли лодки, из­го­тов­ля­ли якор­ни­цы, вя­за­ли, смо­ли­ли.

Раз в сутки они про­ве­ря­ли пе­ре­ме­ты и спа­рен­ные сети  — па­ро­мы, ко­то­рые ста­ви­ли вдали от бе­ре­га.

Рыба в эти ло­вуш­ки по­па­да­ла цен­ная: осетр, стер­лядь, тай­мень, ча­стень­ко налим, или, как его в шутку на­зы­ва­ют в Си­би­ри, по­се­ле­нец. Но это спо­кой­ный лов. Нет в нем азар­та, ли­хо­сти и того хо­ро­ше­го, тру­до­во­го ве­се­лья, ко­то­рое так и рвет­ся на­ру­жу из му­жи­ков, когда они по­лу­ки­ло­мет­ро­вым не­во­дом за одну тоню вы­тас­ки­ва­ют рыбы по не­сколь­ку цент­не­ров.

Со­всем скуч­ное житье на­ча­лось у Ва­сют­ки. По­иг­рать не с кем  — нет то­ва­ри­щей, схо­дить не­ку­да. Уте­ша­ло одно: скоро нач­нет­ся учеб­ный год, и мать с отцом от­пра­вят его в де­рев­ню. Дядя Ко­ля­да, стар­ши­на ры­бо­сбо­роч­но­го бота, уже учеб­ни­ки новые из го­ро­да при­вез. Днем Ва­сют­ка нет⁠-⁠нет да и за­гля­нет в них от скуки.

Ве­че­ра­ми в из­буш­ке ста­но­ви­лось людно и шумно. Ры­ба­ки ужи­на­ли, ку­ри­ли, щел­ка­ли орехи, рас­ска­зы­ва­ли были и не­бы­ли­цы. К ночи на полу лежал тол­стый слой оре­хо­вой скор­лу­пы. Тре­ща­ла она под но­га­ми, как осен­ний ледок на лужах.

(В. П. Аста­фьев «Ва­сют­ки­на озеро»)

За­бо­лел раз та­та­рин, при­шли к Жи­ли­ну: «поди, по­ле­чи». Жилин ни­че­го не знает, как ле­чить. Пошел, по­смот­рел, ду­ма­ет: «авось по­здо­ро­ве­ет сам». Ушел в сарай, взял воды, песку, по­ме­шал. При та­та­рах на­шеп­тал на воду, дал вы­пить. Вы­здо­ро­вел на его сча­стье та­та­рин. Стал Жилин не­множ­ко по­ни­мать по⁠-⁠их­не­му. И ко­то­рые та­та­ры при­вык­ли к нему,  — когда нужно кли­чут: «Иван, Иван!» а ко­то­рые всё, как на зверя, ко­сят­ся.

Крас­ный та­та­рин не любил Жи­ли­на. Как уви­дит, на­хму­рит­ся и прочь от­вер­нет­ся, либо об­ру­га­ет. Был еще у них ста­рик. Жил он не в ауле, а при­хо­дил из-под горы. Видал его Жилин толь­ко, когда он в ме­четь при­хо­дил богу мо­лить­ся. Он был ро­стом ма­лень­кий, на шапке у него белое по­ло­тен­це об­мо­та­но, бо­род­ка и усы под­стри­же­ны,  — белые, как пух; а лицо смор­щен­ное и крас­ное, как кир­пич. Нос крюч­ком, как у яст­ре­ба, а глаза серые, злые и зубов нет  — толь­ко два клыка. Идет, бы­ва­ло, в чалме своей, ко­сты­лем под­пи­ра­ет­ся, как волк ози­ра­ет­ся. Как уви­дит Жи­ли­на, так за­хра­пит и от­вер­нет­ся.

[...]Стало сол­ныш­ко за­ка­ты­вать­ся. Стали сне­го­вые горы из белых  — алые; в чер­ных горах по­тем­не­ло; из лощин пар под­нял­ся, и самая та до­ли­на, где кре­пость наша долж­на быть, как в огне за­го­ре­лась от за­ка­та.

(Л. Н. Тол­стой «Кав­каз­ский плен­ник»)