(Н. Руб­цов)

Солн­це пошло на закат, когда Ва­сют­ка за­ме­тил среди од­но­об­раз­но­го моха тощие стеб­ли травы. Он при­ба­вил шагу. Трава стала по­па­дать­ся чаще, и уже не от­дель­ны­ми бы­лин­ка­ми, а пуч­ка­ми. Ва­сют­ка за­вол­но­вал­ся: трава растёт обыч­но вб­ли­зи боль­ших водоёмов. «Не­ужто впе­ре­ди Ени­сей?»  — с на­плы­ва­ю­щей ра­до­стью думал Ва­сют­ка. За­ме­тив меж хвой­ных де­ре­вьев берёзки, осин­ки, а даль­ше  — мел­кий ку­стар­ник, он не сдер­жал­ся, по­бе­жал и скоро во­рвал­ся в гу­стые за­рос­ли че­ре­муш­ни­ка, пол­зу­че­го таль­ни­ка, смо­ро­дин­ни­ка. Лицо и руки жа­ли­ла вы­со­кая кра­пи­ва, но Ва­сют­ка не об­ра­щал на это вни­ма­ния и, за­щи­щая рукой глаза от гиб­ких вет­вей, с трес­ком про­ди­рал­ся вперёд. Меж ку­стов мельк­нул про­свет.

Впе­ре­ди берег... Вода! Не веря своим гла­зам, Ва­сют­ка оста­но­вил­ся. Так он про­сто­ял не­ко­то­рое время и по­чув­ство­вал, что ноги его вяз­нут. Бо­ло­то! Бо­ло­та чаще всего бы­ва­ют у бе­ре­гов озёр! Губы Ва­сют­ки за­дро­жа­ли: «Нет, не­прав­да! Бы­ва­ют бо­ло­та возле Ени­сея тоже». Не­сколь­ко прыж­ков через чащу, кра­пи­ву, кусты  — и вот он на бе­ре­гу.

Нет, это не Ени­сей. Перед гла­за­ми Ва­сют­ки не­боль­шое, уны­лое озеро, подёрну­тое подле бе­ре­га ряс­кой.

Ва­сют­ка лёг на живот, отгрёб рукой зелёную ка­ши­цу ряски и жадно при­пал гу­ба­ми к воде. Потом он сел, уста­лым дви­же­ни­ем снял мешок, начал было вы­ти­рать кеп­кой лицо и вдруг, вце­пив­шись в неё зу­ба­ми, на­взрыд рас­пла­кал­ся.

За­но­че­вать решил Ва­сют­ка на бе­ре­гу озера. Он вы­брал по­су­ше место, на­тас­кал много дров, развёл огонь. С огонь­ком все­гда ве­се­лее, а в оди­но­че­стве  — тем более. Об­жа­рив в ко­ст­ре шишки, Ва­сют­ка одну за дру­гой вы­ка­тил их из золы па­лоч­кой, как печёную кар­тош­ку.

(В. П. Аста­фьев «Ва­сют­ки­но озеро»)

Она ни­ко­му не при­над­ле­жа­ла; у нее не было соб­ствен­но­го имени, и никто не мог бы ска­зать, где на­хо­ди­лась она во всю дол­гую мо­роз­ную зиму и чем кор­ми­лась. От теп­лых изб ее от­го­ня­ли дво­ро­вые со­ба­ки, такие же го­лод­ные, как и она, но гор­дые и силь­ные своею при­над­леж­но­стью к дому; когда, го­ни­мая го­ло­дом или ин­стинк­тив­ною по­треб­но­стью в об­ще­нии, она по­ка­зы­ва­лась на улице,  — ре­бя­та бро­са­ли в нее кам­ня­ми и пал­ка­ми, взрос­лые ве­се­ло улю­лю­ка­ли и страш­но, прон­зи­тель­но сви­ста­ли. Не помня себя от стра­ху, пе­ре­ме­ты­ва­ясь со сто­ро­ны на сто­ро­ну, на­ты­ка­ясь на за­го­ро­жи и людей, она мча­лась на край по­сел­ка и пря­та­лась в глу­би­не боль­шо­го сада, в одном ей из­вест­ном месте. Там она за­ли­зы­ва­ла ушибы и раны и в оди­но­че­стве ко­пи­ла страх и злобу.

Толь­ко один раз ее по­жа­ле­ли и при­лас­ка­ли. Это был про­пой­ца⁠-⁠мужик, воз­вра­щав­ший­ся из ка­ба­ка. Он всех любил и всех жалел и что⁠-⁠то го­во­рил себе под нос о доб­рых людях и своих на­деж­дах на доб­рых людей; по­жа­лел он и со­ба­ку, гряз­ную и не­кра­си­вую, на ко­то­рую слу­чай­но упал его пья­ный и бес­цель­ный взгляд.

(Л. Ан­дре­ев «Ку­са­ка»)