По­тя­ну­лись од­но­об­раз­ные дни. Ры­ба­ки чи­ни­ли не­во­ды, ко­но­па­ти­ли лодки, из­го­тов­ля­ли якор­ни­цы, вя­за­ли, смо­ли­ли.

Раз в сутки они про­ве­ря­ли пе­ре­ме­ты и спа­рен­ные сети  — па­ро­мы, ко­то­рые ста­ви­ли вдали от бе­ре­га.

Рыба в эти ло­вуш­ки по­па­да­ла цен­ная: осетр, стер­лядь, тай­мень, ча­стень­ко налим, или, как его в шутку на­зы­ва­ют в Си­би­ри, по­се­ле­нец. Но это спо­кой­ный лов. Нет в нем азар­та, ли­хо­сти и того хо­ро­ше­го, тру­до­во­го ве­се­лья, ко­то­рое так и рвет­ся на­ру­жу из му­жи­ков, когда они по­лу­ки­ло­мет­ро­вым не­во­дом за одну тоню вы­тас­ки­ва­ют рыбы по не­сколь­ку цент­не­ров.

Со­всем скуч­ное житье на­ча­лось у Ва­сют­ки. По­иг­рать не с кем  — нет то­ва­ри­щей, схо­дить не­ку­да. Уте­ша­ло одно: скоро нач­нет­ся учеб­ный год, и мать с отцом от­пра­вят его в де­рев­ню. Дядя Ко­ля­да, стар­ши­на ры­бо­сбо­роч­но­го бота, уже учеб­ни­ки новые из го­ро­да при­вез. Днем Ва­сют­ка нет⁠-⁠нет да и за­гля­нет в них от скуки.

Ве­че­ра­ми в из­буш­ке ста­но­ви­лось людно и шумно. Ры­ба­ки ужи­на­ли, ку­ри­ли, щел­ка­ли орехи, рас­ска­зы­ва­ли были и не­бы­ли­цы. К ночи на полу лежал тол­стый слой оре­хо­вой скор­лу­пы. Тре­ща­ла она под но­га­ми, как осен­ний ледок на лужах.

(В. П. Аста­фьев «Ва­сют­ки­на озеро»)

— Боже мой!  — пре­рва­ла ба­ры­ня,  — да она пре­ми­лень­кая со­бач­ка! Ве­ли­те её при­ве­сти. Давно она у него? Как же я это её не ви­да­ла до сих пор?... Ве­ли­те её при­ве­сти.

При­жи­вал­ка тот­час порх­ну­ла в пе­ред­нюю.

— Че­ло­век, че­ло­век!  — за­кри­ча­ла она,  — при­ве­ди­те по­ско­рей Муму! Она в па­ли­сад­ни­ке.

— А её Муму зовут,  — про­мол­ви­ла ба­ры­ня,  — очень хо­ро­шее имя.

— Ах, очень-⁠с!  — воз­ра­зи­ла при­жи­вал­ка.  — Ско­рей, Сте­пан! Сте­пан, дюжий па­рень, со­сто­яв­ший в долж­но­сти лакея, бро­сил­ся сломя го­ло­ву в па­ли­сад­ник и хотел было схва­тить Муму, но та ловко вы­вер­ну­лась из-под его паль­цев и, под­няв хвост, пу­сти­лась во все ло­пат­ки к Ге­ра­си­му, ко­то­рый в то время у кухни вы­ко­ла­чи­вал и вы­тря­хи­вал бочку, перевёрты­вая её в руках, как дет­ский ба­ра­бан. Сте­пан по­бе­жал за ней вслед, начал ло­вить её у самых ног её хо­зя­и­на; но про­вор­ная со­бач­ка не да­ва­лась чу­жо­му в руки, пры­га­ла и увёрты­ва­лась.

Ге­ра­сим смот­рел с усмеш­кой на всю эту возню; на­ко­нец Сте­пан с до­са­дой при­под­нял­ся и по­спеш­но рас­тол­ко­вал ему зна­ка­ми, что ба­ры­ня, мол, тре­бу­ет твою со­ба­ку к себе. Ге­ра­сим не­мно­го изу­мил­ся, од­на­ко по­до­звал Муму, под­нял её с земли и пе­ре­дал Сте­па­ну. Сте­пан принёс её в го­сти­ную и по­ста­вил на пар­кет. Ба­ры­ня на­ча­ла её лас­ко­вым го­ло­сом под­зы­вать к себе. Муму, от­ро­ду ещё не бы­вав­шая в таких ве­ли­ко­леп­ных по­ко­ях, очень ис­пу­га­лась и бро­си­лась было к двери, но, от­толк­ну­тая услуж­ли­вым Сте­па­ном, за­дро­жа­ла и при­жа­лась к стене.

(И. С. Тур­ге­нев. «Муму» )

Но ещё боль­ше изу­мил­ся он <Чуб>, когда Ва­ку­ла раз­вя­зал пла­ток и по­ло­жил перед ним новёхонь­кую шапку и пояс, ка­ко­го не ви­да­но было на всём селе, а сам по­ва­лил­ся ему в ноги и про­го­во­рил умо­ля­ю­щим го­ло­сом:

— По­ми­луй, бать­ко! не гне­вись! вот тебе и на­гай­ка: бей, сколь­ко душа по­же­ла­ет, от­да­юсь сам; во всём каюсь; бей, да не гне­вись толь­ко! Ты ж когда-то бра­тал­ся с по­кой­ным бать­ком, вме­сте хлеб-соль ели и ма­га­рыч пили.

Чуб не без тай­но­го удо­воль­ствия видел, как куз­нец, ко­то­рый ни­ко­му на селе в ус не дул, сги­бал в руке пя­та­ки и под­ко­вы, как греч­не­вые блины, тот самый куз­нец лежал у ног его. Чтоб ещё боль­ше не уро­нить себя, Чуб взял на­гай­ку и уда­рил его три раза по спине.

— Ну, будет с тебя, вста­вай! ста­рых людей все­гда слу­шай! За­бу­дем всё, что было меж нами! Ну, те­перь го­во­ри, чего тебе хо­чет­ся?

— Отдай, бать­ко, за меня Ок­са­ну!

Чуб не­мно­го по­ду­мал, по­гля­дел на шапку и пояс: шапка была чуд­ная, пояс также не усту­пал ей; вспом­нил о ве­ро­лом­ной Со­ло­хе и ска­зал ре­ши­тель­но:

— Добре! при­сы­лай сва­тов!

— Ай!  — вскрик­ну­ла Ок­са­на, пе­ре­сту­пив через порог и уви­дев куз­не­ца, и впе­ри­ла с изум­ле­ни­ем и ра­до­стью в него очи.

— По­гля­ди, какие я тебе принёс че­ре­ви­ки!  — ска­зал Ва­ку­ла,  — те самые, ко­то­рые носит ца­ри­ца.

— Нет! нет! мне не нужно че­ре­ви­ков!  — го­во­ри­ла она, махая ру­ка­ми и не сводя с него очей,  — я и без че­ре­ви­ков...  — Далее она не до­го­во­ри­ла и по­крас­не­ла.

Куз­нец подошёл ближе, взял её за руку; кра­са­ви­ца и очи по­ту­пи­ла. Ещё ни­ко­гда не была она так чудно хо­ро­ша. Вос­хищённый куз­нец тихо по­це­ло­вал её, и лицо её пуще за­го­ре­лось, и она стала ещё лучше.

(Н. В. Го­голь «Ночь перед Рож­де­ством»)