Но ещё боль­ше изу­мил­ся он <Чуб>, когда Ва­ку­ла раз­вя­зал пла­ток и по­ло­жил перед ним новёхонь­кую шапку и пояс, ка­ко­го не ви­да­но было на всём селе, а сам по­ва­лил­ся ему в ноги и про­го­во­рил умо­ля­ю­щим го­ло­сом:

— По­ми­луй, бать­ко! не гне­вись! вот тебе и на­гай­ка: бей, сколь­ко душа по­же­ла­ет, от­да­юсь сам; во всём каюсь; бей, да не гне­вись толь­ко! Ты ж когда-то бра­тал­ся с по­кой­ным бать­ком, вме­сте хлеб-соль ели и ма­га­рыч пили.

Чуб не без тай­но­го удо­воль­ствия видел, как куз­нец, ко­то­рый ни­ко­му на селе в ус не дул, сги­бал в руке пя­та­ки и под­ко­вы, как греч­не­вые блины, тот самый куз­нец лежал у ног его. Чтоб ещё боль­ше не уро­нить себя, Чуб взял на­гай­ку и уда­рил его три раза по спине.

— Ну, будет с тебя, вста­вай! ста­рых людей все­гда слу­шай! За­бу­дем всё, что было меж нами! Ну, те­перь го­во­ри, чего тебе хо­чет­ся?

— Отдай, бать­ко, за меня Ок­са­ну!

Чуб не­мно­го по­ду­мал, по­гля­дел на шапку и пояс: шапка была чуд­ная, пояс также не усту­пал ей; вспом­нил о ве­ро­лом­ной Со­ло­хе и ска­зал ре­ши­тель­но:

— Добре! при­сы­лай сва­тов!

— Ай!  — вскрик­ну­ла Ок­са­на, пе­ре­сту­пив через порог и уви­дев куз­не­ца, и впе­ри­ла с изум­ле­ни­ем и ра­до­стью в него очи.

— По­гля­ди, какие я тебе принёс че­ре­ви­ки!  — ска­зал Ва­ку­ла,  — те самые, ко­то­рые носит ца­ри­ца.

— Нет! нет! мне не нужно че­ре­ви­ков!  — го­во­ри­ла она, махая ру­ка­ми и не сводя с него очей,  — я и без че­ре­ви­ков...  — Далее она не до­го­во­ри­ла и по­крас­не­ла.

Куз­нец подошёл ближе, взял её за руку; кра­са­ви­ца и очи по­ту­пи­ла. Ещё ни­ко­гда не была она так чудно хо­ро­ша. Вос­хищённый куз­нец тихо по­це­ло­вал её, и лицо её пуще за­го­ре­лось, и она стала ещё лучше.

(Н. В. Го­голь «Ночь перед Рож­де­ством»)

Но ещё боль­ше изу­мил­ся он <Чуб>, когда Ва­ку­ла раз­вя­зал пла­ток и по­ло­жил перед ним новёхонь­кую шапку и пояс, ка­ко­го не ви­да­но было на всём селе, а сам по­ва­лил­ся ему в ноги и про­го­во­рил умо­ля­ю­щим го­ло­сом:

— По­ми­луй, бать­ко! не гне­вись! вот тебе и на­гай­ка: бей, сколь­ко душа по­же­ла­ет, от­да­юсь сам; во всём каюсь; бей, да не гне­вись толь­ко! Ты ж когда-то бра­тал­ся с по­кой­ным бать­ком, вме­сте хлеб-соль ели и ма­га­рыч пили.

Чуб не без тай­но­го удо­воль­ствия видел, как куз­нец, ко­то­рый ни­ко­му на селе в ус не дул, сги­бал в руке пя­та­ки и под­ко­вы, как греч­не­вые блины, тот самый куз­нец лежал у ног его. Чтоб ещё боль­ше не уро­нить себя, Чуб взял на­гай­ку и уда­рил его три раза по спине.

— Ну, будет с тебя, вста­вай! ста­рых людей все­гда слу­шай! За­бу­дем всё, что было меж нами! Ну, те­перь го­во­ри, чего тебе хо­чет­ся?

— Отдай, бать­ко, за меня Ок­са­ну!

Чуб не­мно­го по­ду­мал, по­гля­дел на шапку и пояс: шапка была чуд­ная, пояс также не усту­пал ей; вспом­нил о ве­ро­лом­ной Со­ло­хе и ска­зал ре­ши­тель­но:

— Добре! при­сы­лай сва­тов!

— Ай!  — вскрик­ну­ла Ок­са­на, пе­ре­сту­пив через порог и уви­дев куз­не­ца, и впе­ри­ла с изум­ле­ни­ем и ра­до­стью в него очи.

— По­гля­ди, какие я тебе принёс че­ре­ви­ки!  — ска­зал Ва­ку­ла,  — те самые, ко­то­рые носит ца­ри­ца.

— Нет! нет! мне не нужно че­ре­ви­ков!  — го­во­ри­ла она, махая ру­ка­ми и не сводя с него очей,  — я и без че­ре­ви­ков...  — Далее она не до­го­во­ри­ла и по­крас­не­ла.

Куз­нец подошёл ближе, взял её за руку; кра­са­ви­ца и очи по­ту­пи­ла. Ещё ни­ко­гда не была она так чудно хо­ро­ша. Вос­хищённый куз­нец тихо по­це­ло­вал её, и лицо её пуще за­го­ре­лось, и она стала ещё лучше.

(Н. В. Го­голь «Ночь перед Рож­де­ством»)

Но ещё боль­ше изу­мил­ся он <Чуб>, когда Ва­ку­ла раз­вя­зал пла­ток и по­ло­жил перед ним новёхонь­кую шапку и пояс, ка­ко­го не ви­да­но было на всём селе, а сам по­ва­лил­ся ему в ноги и про­го­во­рил умо­ля­ю­щим го­ло­сом:

— По­ми­луй, бать­ко! не гне­вись! вот тебе и на­гай­ка: бей, сколь­ко душа по­же­ла­ет, от­да­юсь сам; во всём каюсь; бей, да не гне­вись толь­ко! Ты ж когда-то бра­тал­ся с по­кой­ным бать­ком, вме­сте хлеб-соль ели и ма­га­рыч пили.

Чуб не без тай­но­го удо­воль­ствия видел, как куз­нец, ко­то­рый ни­ко­му на селе в ус не дул, сги­бал в руке пя­та­ки и под­ко­вы, как греч­не­вые блины, тот самый куз­нец лежал у ног его. Чтоб ещё боль­ше не уро­нить себя, Чуб взял на­гай­ку и уда­рил его три раза по спине.

— Ну, будет с тебя, вста­вай! ста­рых людей все­гда слу­шай! За­бу­дем всё, что было меж нами! Ну, те­перь го­во­ри, чего тебе хо­чет­ся?

— Отдай, бать­ко, за меня Ок­са­ну!

Чуб не­мно­го по­ду­мал, по­гля­дел на шапку и пояс: шапка была чуд­ная, пояс также не усту­пал ей; вспом­нил о ве­ро­лом­ной Со­ло­хе и ска­зал ре­ши­тель­но:

— Добре! при­сы­лай сва­тов!

— Ай!  — вскрик­ну­ла Ок­са­на, пе­ре­сту­пив через порог и уви­дев куз­не­ца, и впе­ри­ла с изум­ле­ни­ем и ра­до­стью в него очи.

— По­гля­ди, какие я тебе принёс че­ре­ви­ки!  — ска­зал Ва­ку­ла,  — те самые, ко­то­рые носит ца­ри­ца.

— Нет! нет! мне не нужно че­ре­ви­ков!  — го­во­ри­ла она, махая ру­ка­ми и не сводя с него очей,  — я и без че­ре­ви­ков...  — Далее она не до­го­во­ри­ла и по­крас­не­ла.

Куз­нец подошёл ближе, взял её за руку; кра­са­ви­ца и очи по­ту­пи­ла. Ещё ни­ко­гда не была она так чудно хо­ро­ша. Вос­хищённый куз­нец тихо по­це­ло­вал её, и лицо её пуще за­го­ре­лось, и она стала ещё лучше.

(Н. В. Го­голь «Ночь перед Рож­де­ством»)