На­ут­ро Ни­ки­та вышел во двор и ска­зал вслух всем, кто жил во дворе,  — и ло­пу­хам, и сараю, и ко­льям в плет­не, и пню-го­ло­ве в ого­ро­де, и де­душ­ки­ной бане:

— К нам отец пришёл. Он век будет с нами ве­ко­вать.

Во дворе все мол­ча­ли: видно, всем стало бо­яз­но отца-сол­да­та, и под землёй было тихо, никто не ко­ря­бал­ся от­ту­да на­ру­жу, на свет.

— Иди ко мне, Ни­ки­та. Ты с кем там раз­го­ва­ри­ва­ешь?

Отец был в сарае. Он осмат­ри­вал и про­бо­вал ру­ка­ми то­по­ры, ло­па­ты, пилу, ру­ба­нок,

тиски, вер­стак и раз­ные же­лез­ки, что были в хо­зяй­стве.

От­де­лав­шись, отец взял Ни­ки­ту за руку и пошёл с ним по двору, огля­ды­вая  — где, что и как сто­я­ло, что было цело, а что по­гни­ло, что было нужно и что нет.

Ни­ки­та так же, как вчера, смот­рел в лицо каж­до­му су­ще­ству во дворе, но ныне он ни в одном не уви­дел тай­но­го че­ло­ве­ка; ни в ком не было ни глаз, ни носа, ни рта, ни злой жизни. Колья в плет­нях были ис­сох­ши­ми тол­сты­ми пал­ка­ми, сле­пы­ми и мёрт­вы­ми, а де­душ­ки­на баня была со­прев­шим до­ми­ком, ухо­дя­щим от ста­ро­сти лет в землю. Ни­ки­та даже по­жа­лел сей­час де­душ­ки­ну баню, что она уми­ра­ет и боль­ше её не будет.

Отец схо­дил в сарай за то­по­ром и стал ко­лоть на дрова вет­хий пень на ого­ро­де. Пень сразу начал раз­ва­ли­вать­ся, он сот­лел на­сквозь, и его сухой прах дымом под­нял­ся из-под от­цов­ско­го то­по­ра.

Когда пня-го­ло­вы не стало, Ни­ки­та ска­зал отцу:

— А тебя не было, он слова го­во­рил, он был живой. Под землёй у него пузо и ноги есть.

Отец повёл сына домой в избу.

— Нет, он давно умер,  — ска­зал отец.  — Это ты хо­чешь всех сде­лать жи­вы­ми, по­то­му что у тебя доб­рое серд­це.

(А. П. Пла­то­нов «Ни­ки­та»)

На­ут­ро Ни­ки­та вышел во двор и ска­зал вслух всем, кто жил во дворе,  — и ло­пу­хам, и сараю, и ко­льям в плет­не, и пню-го­ло­ве в ого­ро­де, и де­душ­ки­ной бане:

— К нам отец пришёл. Он век будет с нами ве­ко­вать.

Во дворе все мол­ча­ли: видно, всем стало бо­яз­но отца-сол­да­та, и под землёй было тихо, никто не ко­ря­бал­ся от­ту­да на­ру­жу, на свет.

— Иди ко мне, Ни­ки­та. Ты с кем там раз­го­ва­ри­ва­ешь?

Отец был в сарае. Он осмат­ри­вал и про­бо­вал ру­ка­ми то­по­ры, ло­па­ты, пилу, ру­ба­нок,

тиски, вер­стак и раз­ные же­лез­ки, что были в хо­зяй­стве.

От­де­лав­шись, отец взял Ни­ки­ту за руку и пошёл с ним по двору, огля­ды­вая  — где, что и как сто­я­ло, что было цело, а что по­гни­ло, что было нужно и что нет.

Ни­ки­та так же, как вчера, смот­рел в лицо каж­до­му су­ще­ству во дворе, но ныне он ни в одном не уви­дел тай­но­го че­ло­ве­ка; ни в ком не было ни глаз, ни носа, ни рта, ни злой жизни. Колья в плет­нях были ис­сох­ши­ми тол­сты­ми пал­ка­ми, сле­пы­ми и мёрт­вы­ми, а де­душ­ки­на баня была со­прев­шим до­ми­ком, ухо­дя­щим от ста­ро­сти лет в землю. Ни­ки­та даже по­жа­лел сей­час де­душ­ки­ну баню, что она уми­ра­ет и боль­ше её не будет.

Отец схо­дил в сарай за то­по­ром и стал ко­лоть на дрова вет­хий пень на ого­ро­де. Пень сразу начал раз­ва­ли­вать­ся, он сот­лел на­сквозь, и его сухой прах дымом под­нял­ся из-под от­цов­ско­го то­по­ра.

Когда пня-го­ло­вы не стало, Ни­ки­та ска­зал отцу:

— А тебя не было, он слова го­во­рил, он был живой. Под землёй у него пузо и ноги есть.

Отец повёл сына домой в избу.

— Нет, он давно умер,  — ска­зал отец.  — Это ты хо­чешь всех сде­лать жи­вы­ми, по­то­му что у тебя доб­рое серд­це.

(А. П. Пла­то­нов «Ни­ки­та»)

На­ут­ро Ни­ки­та вышел во двор и ска­зал вслух всем, кто жил во дворе,  — и ло­пу­хам, и сараю, и ко­льям в плет­не, и пню-го­ло­ве в ого­ро­де, и де­душ­ки­ной бане:

— К нам отец пришёл. Он век будет с нами ве­ко­вать.

Во дворе все мол­ча­ли: видно, всем стало бо­яз­но отца-сол­да­та, и под землёй было тихо, никто не ко­ря­бал­ся от­ту­да на­ру­жу, на свет.

— Иди ко мне, Ни­ки­та. Ты с кем там раз­го­ва­ри­ва­ешь?

Отец был в сарае. Он осмат­ри­вал и про­бо­вал ру­ка­ми то­по­ры, ло­па­ты, пилу, ру­ба­нок,

тиски, вер­стак и раз­ные же­лез­ки, что были в хо­зяй­стве.

От­де­лав­шись, отец взял Ни­ки­ту за руку и пошёл с ним по двору, огля­ды­вая  — где, что и как сто­я­ло, что было цело, а что по­гни­ло, что было нужно и что нет.

Ни­ки­та так же, как вчера, смот­рел в лицо каж­до­му су­ще­ству во дворе, но ныне он ни в одном не уви­дел тай­но­го че­ло­ве­ка; ни в ком не было ни глаз, ни носа, ни рта, ни злой жизни. Колья в плет­нях были ис­сох­ши­ми тол­сты­ми пал­ка­ми, сле­пы­ми и мёрт­вы­ми, а де­душ­ки­на баня была со­прев­шим до­ми­ком, ухо­дя­щим от ста­ро­сти лет в землю. Ни­ки­та даже по­жа­лел сей­час де­душ­ки­ну баню, что она уми­ра­ет и боль­ше её не будет.

Отец схо­дил в сарай за то­по­ром и стал ко­лоть на дрова вет­хий пень на ого­ро­де. Пень сразу начал раз­ва­ли­вать­ся, он сот­лел на­сквозь, и его сухой прах дымом под­нял­ся из-под от­цов­ско­го то­по­ра.

Когда пня-го­ло­вы не стало, Ни­ки­та ска­зал отцу:

— А тебя не было, он слова го­во­рил, он был живой. Под землёй у него пузо и ноги есть.

Отец повёл сына домой в избу.

— Нет, он давно умер,  — ска­зал отец.  — Это ты хо­чешь всех сде­лать жи­вы­ми, по­то­му что у тебя доб­рое серд­це.

(А. П. Пла­то­нов «Ни­ки­та»)