Она ни­ко­му не при­над­ле­жа­ла; у нее не было соб­ствен­но­го имени, и никто не мог бы ска­зать, где на­хо­ди­лась она во всю дол­гую мо­роз­ную зиму и чем кор­ми­лась. От теп­лых изб ее от­го­ня­ли дво­ро­вые со­ба­ки, такие же го­лод­ные, как и она, но гор­дые и силь­ные своею при­над­леж­но­стью к дому; когда, го­ни­мая го­ло­дом или ин­стинк­тив­ною по­треб­но­стью в об­ще­нии, она по­ка­зы­ва­лась на улице,  — ре­бя­та бро­са­ли в нее кам­ня­ми и пал­ка­ми, взрос­лые ве­се­ло улю­лю­ка­ли и страш­но, прон­зи­тель­но сви­ста­ли. Не помня себя от стра­ху, пе­ре­ме­ты­ва­ясь со сто­ро­ны на сто­ро­ну, на­ты­ка­ясь на за­го­ро­жи и людей, она мча­лась на край по­сел­ка и пря­та­лась в глу­би­не боль­шо­го сада, в одном ей из­вест­ном месте. Там она за­ли­зы­ва­ла ушибы и раны и в оди­но­че­стве ко­пи­ла страх и злобу.

Толь­ко один раз ее по­жа­ле­ли и при­лас­ка­ли. Это был про­пой­ца⁠-⁠мужик, воз­вра­щав­ший­ся из ка­ба­ка. Он всех любил и всех жалел и что⁠-⁠то го­во­рил себе под нос о доб­рых людях и своих на­деж­дах на доб­рых людей; по­жа­лел он и со­ба­ку, гряз­ную и не­кра­си­вую, на ко­то­рую слу­чай­но упал его пья­ный и бес­цель­ный взгляд.

(Л. Ан­дре­ев «Ку­са­ка»)

По­тя­ну­лись од­но­об­раз­ные дни. Ры­ба­ки чи­ни­ли не­во­ды, ко­но­па­ти­ли лодки, из­го­тов­ля­ли якор­ни­цы, вя­за­ли, смо­ли­ли.

Раз в сутки они про­ве­ря­ли пе­ре­ме­ты и спа­рен­ные сети  — па­ро­мы, ко­то­рые ста­ви­ли вдали от бе­ре­га.

Рыба в эти ло­вуш­ки по­па­да­ла цен­ная: осетр, стер­лядь, тай­мень, ча­стень­ко налим, или, как его в шутку на­зы­ва­ют в Си­би­ри, по­се­ле­нец. Но это спо­кой­ный лов. Нет в нем азар­та, ли­хо­сти и того хо­ро­ше­го, тру­до­во­го ве­се­лья, ко­то­рое так и рвет­ся на­ру­жу из му­жи­ков, когда они по­лу­ки­ло­мет­ро­вым не­во­дом за одну тоню вы­тас­ки­ва­ют рыбы по не­сколь­ку цент­не­ров.

Со­всем скуч­ное житье на­ча­лось у Ва­сют­ки. По­иг­рать не с кем  — нет то­ва­ри­щей, схо­дить не­ку­да. Уте­ша­ло одно: скоро нач­нет­ся учеб­ный год, и мать с отцом от­пра­вят его в де­рев­ню. Дядя Ко­ля­да, стар­ши­на ры­бо­сбо­роч­но­го бота, уже учеб­ни­ки новые из го­ро­да при­вез. Днем Ва­сют­ка нет⁠-⁠нет да и за­гля­нет в них от скуки.

Ве­че­ра­ми в из­буш­ке ста­но­ви­лось людно и шумно. Ры­ба­ки ужи­на­ли, ку­ри­ли, щел­ка­ли орехи, рас­ска­зы­ва­ли были и не­бы­ли­цы. К ночи на полу лежал тол­стый слой оре­хо­вой скор­лу­пы. Тре­ща­ла она под но­га­ми, как осен­ний ледок на лужах.

(В. П. Аста­фьев «Ва­сют­ки­на озеро»)

Сидит он раз в яме на кор­точ­ках, ду­ма­ет об воль­ном житье, и скуч­но ему. Вдруг прямо ему на ко­лен­ки ле­пеш­ка упала, дру­гая, и че­реш­ни по­сы­па­лись. По­гля­дел квер­ху, а там Дина. По­гля­де­ла на него, по­сме­я­лась и убе­жа­ла. Жилин и ду­ма­ет: «Не по­мо­жет ли Дина?»

Рас­чи­стил он в яме ме­стеч­ко, на­ко­вы­рял глины, стал ле­пить кукол. На­де­лал людей, ло­ша­дей, собак, ду­ма­ет: «Как при­дет Дина, брошу ей».

Толь­ко на дру­гой день нет Дины. А слы­шит Жилин  — за­то­па­ли ло­ша­ди, про­еха­ли какие-то, и со­бра­лись та­та­ры у ме­че­ти, спо­рят, кри­чат и по­ми­на­ют про рус­ских. И слы­шит голос ста­ри­ка. Хо­ро­шень­ко не разо­брал он, а до­га­ды­ва­ет­ся, что рус­ские близ­ко по­до­шли, и бо­ят­ся та­та­ры, как бы в аул не зашли, и не знают, что с плен­ны­ми де­лать.

Вдруг на го­ло­ву ему глина по­сы­па­лась; гля­нул квер­ху  — шест длин­ный в тот край ямы ты­ка­ет­ся. По­ты­кал­ся, спус­кать­ся стал, пол­зет в яму. Об­ра­до­вал­ся Жилин, схва­тил рукой, спу­стил  — шест здо­ро­вый. Он еще пре­жде этот шест на хо­зяй­ской крыше видел.

По­гля­дел вверх,  — звез­ды вы­со­ко на небе бле­стят; и над самою ямой, как у кошки, у Дины глаза в тем­но­те све­тят­ся. На­гну­лась она лицом на край ямы и шеп­чет: «Иван, Иван!» а сама ру­ка­ми у лица всё машет,  — что «тише, мол».

(Л. Н. Тол­стой «Кав­каз­ский плен­ник»)