Одарённый не­обы­чай­ной силой, он ра­бо­тал за чет­ве­рых  — дело спо­ри­лось в его руках, и ве­се­ло было смот­реть на него, когда он либо пахал и, на­ле­гая огром­ны­ми ла­до­ня­ми на соху, ка­за­лось, один, без по­мо­щи лошадёнки, взре­зы­вал упру­гую грудь земли, либо о Пет­ров день так со­кру­ши­тель­но дей­ство­вал косой, что хоть бы мо­ло­дой берёзовый лесок сма­хи­вать с кор­ней долой, либо про­вор­но и без­оста­но­воч­но мо­ло­тил трёхар­шин­ным цепом, и как рычаг опус­ка­лись и под­ни­ма­лись про­дол­го­ва­тые и твёрдые мышцы его пле­чей. По­сто­ян­ное без­мол­вие при­да­ва­ло тор­же­ствен­ную важ­ность его не­истом­ной ра­бо­те. Слав­ный он был мужик, и не будь его не­сча­стье, вся­кая девка охот­но пошла бы за него замуж... Но вот Ге­ра­си­ма при­вез­ли в Моск­ву, ку­пи­ли ему са­по­ги, сшили каф­тан на лето, на зиму тулуп, дали ему в руки метлу и ло­па­ту и опре­де­ли­ли его двор­ни­ком.

Креп­ко не по­лю­би­лось ему сна­ча­ла его новое житьё. С дет­ства при­вык он к по­ле­вым ра­бо­там, к де­ре­вен­ско­му быту. От­чуждённый не­сча­стьем своим от со­об­ще­ства людей, он вырос немой и мо­гу­чий, как де­ре­во растёт на пло­до­род­ной земле... Пе­ре­селённый в город, он не по­ни­мал, что́ с ним такое де­ет­ся,  — ску­чал и не­до­уме­вал <...> За­ня­тия Ге­ра­си­ма по новой его долж­но­сти ка­за­лись ему шут­кой после тяж­ких кре­стьян­ских работ; в пол­ча­са всё у него было го­то­во, и он опять то оста­нав­ли­вал­ся по­сре­ди двора и гля­дел, ра­зи­нув рот, на всех про­хо­дя­щих, как бы желая до­бить­ся от них ре­ше­ния за­га­доч­но­го сво­е­го по­ло­же­ния, то вдруг ухо­дил куда-ни­будь в уго­лок и, да­ле­ко швыр­нув метлу и ло­па­ту, бро­сал­ся на землю лицом и целые часы лежал на груди не­по­движ­но, как пой­ман­ный зверь. Но ко всему при­вы­ка­ет че­ло­век, и Ге­ра­сим при­вык на­ко­нец к го­род­ско­му житью.

(И. С. Тур­ге­нев «Муму»)

Одарённый не­обы­чай­ной силой, он ра­бо­тал за чет­ве­рых  — дело спо­ри­лось в его руках, и ве­се­ло было смот­реть на него, когда он либо пахал и, на­ле­гая огром­ны­ми ла­до­ня­ми на соху, ка­за­лось, один, без по­мо­щи лошадёнки, взре­зы­вал упру­гую грудь земли, либо о Пет­ров день так со­кру­ши­тель­но дей­ство­вал косой, что хоть бы мо­ло­дой берёзовый лесок сма­хи­вать с кор­ней долой, либо про­вор­но и без­оста­но­воч­но мо­ло­тил трёхар­шин­ным цепом, и как рычаг опус­ка­лись и под­ни­ма­лись про­дол­го­ва­тые и твёрдые мышцы его пле­чей. По­сто­ян­ное без­мол­вие при­да­ва­ло тор­же­ствен­ную важ­ность его не­истом­ной ра­бо­те. Слав­ный он был мужик, и не будь его не­сча­стье, вся­кая девка охот­но пошла бы за него замуж... Но вот Ге­ра­си­ма при­вез­ли в Моск­ву, ку­пи­ли ему са­по­ги, сшили каф­тан на лето, на зиму тулуп, дали ему в руки метлу и ло­па­ту и опре­де­ли­ли его двор­ни­ком.

Креп­ко не по­лю­би­лось ему сна­ча­ла его новое житьё. С дет­ства при­вык он к по­ле­вым ра­бо­там, к де­ре­вен­ско­му быту. От­чуждённый не­сча­стьем своим от со­об­ще­ства людей, он вырос немой и мо­гу­чий, как де­ре­во растёт на пло­до­род­ной земле... Пе­ре­селённый в город, он не по­ни­мал, что́ с ним такое де­ет­ся,  — ску­чал и не­до­уме­вал <...> За­ня­тия Ге­ра­си­ма по новой его долж­но­сти ка­за­лись ему шут­кой после тяж­ких кре­стьян­ских работ; в пол­ча­са всё у него было го­то­во, и он опять то оста­нав­ли­вал­ся по­сре­ди двора и гля­дел, ра­зи­нув рот, на всех про­хо­дя­щих, как бы желая до­бить­ся от них ре­ше­ния за­га­доч­но­го сво­е­го по­ло­же­ния, то вдруг ухо­дил куда-ни­будь в уго­лок и, да­ле­ко швыр­нув метлу и ло­па­ту, бро­сал­ся на землю лицом и целые часы лежал на груди не­по­движ­но, как пой­ман­ный зверь. Но ко всему при­вы­ка­ет че­ло­век, и Ге­ра­сим при­вык на­ко­нец к го­род­ско­му житью.

(И. С. Тур­ге­нев «Муму»)

Одарённый не­обы­чай­ной силой, он ра­бо­тал за чет­ве­рых  — дело спо­ри­лось в его руках, и ве­се­ло было смот­реть на него, когда он либо пахал и, на­ле­гая огром­ны­ми ла­до­ня­ми на соху, ка­за­лось, один, без по­мо­щи лошадёнки, взре­зы­вал упру­гую грудь земли, либо о Пет­ров день так со­кру­ши­тель­но дей­ство­вал косой, что хоть бы мо­ло­дой берёзовый лесок сма­хи­вать с кор­ней долой, либо про­вор­но и без­оста­но­воч­но мо­ло­тил трёхар­шин­ным цепом, и как рычаг опус­ка­лись и под­ни­ма­лись про­дол­го­ва­тые и твёрдые мышцы его пле­чей. По­сто­ян­ное без­мол­вие при­да­ва­ло тор­же­ствен­ную важ­ность его не­истом­ной ра­бо­те. Слав­ный он был мужик, и не будь его не­сча­стье, вся­кая девка охот­но пошла бы за него замуж... Но вот Ге­ра­си­ма при­вез­ли в Моск­ву, ку­пи­ли ему са­по­ги, сшили каф­тан на лето, на зиму тулуп, дали ему в руки метлу и ло­па­ту и опре­де­ли­ли его двор­ни­ком.

Креп­ко не по­лю­би­лось ему сна­ча­ла его новое житьё. С дет­ства при­вык он к по­ле­вым ра­бо­там, к де­ре­вен­ско­му быту. От­чуждённый не­сча­стьем своим от со­об­ще­ства людей, он вырос немой и мо­гу­чий, как де­ре­во растёт на пло­до­род­ной земле... Пе­ре­селённый в город, он не по­ни­мал, что́ с ним такое де­ет­ся,  — ску­чал и не­до­уме­вал <...> За­ня­тия Ге­ра­си­ма по новой его долж­но­сти ка­за­лись ему шут­кой после тяж­ких кре­стьян­ских работ; в пол­ча­са всё у него было го­то­во, и он опять то оста­нав­ли­вал­ся по­сре­ди двора и гля­дел, ра­зи­нув рот, на всех про­хо­дя­щих, как бы желая до­бить­ся от них ре­ше­ния за­га­доч­но­го сво­е­го по­ло­же­ния, то вдруг ухо­дил куда-ни­будь в уго­лок и, да­ле­ко швыр­нув метлу и ло­па­ту, бро­сал­ся на землю лицом и целые часы лежал на груди не­по­движ­но, как пой­ман­ный зверь. Но ко всему при­вы­ка­ет че­ло­век, и Ге­ра­сим при­вык на­ко­нец к го­род­ско­му житью.

(И. С. Тур­ге­нев «Муму»)